ЕВРЕЙСКИЙ МЕРИДИАН

NEW YORK - NEW JERSEY - PENNSYLVANIA

«EvM» №14(334) 22 апреля 2005 года.
15. Жизнь
ВАНО…
Окончание. Начало в №335
Телефонный звонок. Об одном известном композиторе фельетон в "Правде": если не вмешаться, пропадёт человек. В те годы такое публичное бичевание в главной газете партии означало приговор. И Мурадели сам тут же звонит по телефону домой партийному бонзе, чей портрет носят на демонстрациях, и "решает вопрос". Так вот, как это бывает! Для меня это полное потрясение… Значит, и Иосифа Бродского можно было спасти одним звонком… это те же годы… Не нашлось такого человека… А как же вообще спастись от этой власти?..
Много позже, лет через десять-двенадцать я познакомился с замечательным человеком, боевым лётчиком, писателем, Героем Чехословакии Дмитрием Зильмановичем и услышал от него ошеломившую меня формулу. Он в сердцах всегда говорил, а порой недопустимо громко и публично: "Я за Советскую власть, но без большевиков и коммунистов"! Этот его выведенный парадокс настолько точно передавал пьесу абсурда, разыгрывавшуюся кругом, в которой мы были статистами поневоле, что улыбка сменялась комком в горле...
Так жил Вано. Считая себя настоящим коммунистом, он же был членом идеологической комиссии ЦК КПСС (был такой ужас!), и тихо ненавидя власть, на которую работал и представителем которой являлся. Он всегда жил в напряжении, казался внешне спокойным (так было надо), улыбался, мог своим обаянием покорить любого человека, буквально любого, с любым найти общие интересы и поговорить по душам, а внутри этого, казавшегося благополучным, сытым, довольным судьбой человека всегда бушевали нешуточные страсти. Драма его жизни в те годы, когда он был у власти, не имела внешних признаков. Он всё прятал внутри. Это было очень трудно - безо всякой разрядки. Оттого и не выдержало сердце, разорвалось, в конце концов...
В самой середине шестидесятых, когда зашёл очередной полуночный разговор о недавнем прошлом, о вожде всех народов, Мурадели вдруг спросил в лоб: "А ты знаешь, кто такой Сталин?". Ответом было молчание. Каждый знал о нём своё. Вано взял листок бумаги и своим удивительным каллиграфическим почерком вывел крупно: "провокатор". Показал написанное. Молча порвал у нас (Наталья Павловна и я с женой) на глазах. Сложил клочки в хрустальную пепельницу и поджёг. Это не кадры из безвкусного кино. Он больше ничего не сказал. Боялся произносить вслух… Его телефонная трубка и "жучки" в стенах, конечно, слушали все шорохи квартиры круглые сутки…
"Ты знаешь, я новую песню написал. Сейчас покажу. Не удивляйся. Для Института переливания крови. У них конгресс. Международный... Просили... очень… Сверху звонили... Это важно - переливание крови. Я туда ездил специально… столько людей они спасают! Никто ещё не слышал. Сейчас Наташку позовём, что моя КГБ скажет? Она главный цензор!" – не всякому по плечу такая шутка... Он усаживается за рояль, оборачивается ко мне, протягивает руку, растопыривает пальцы:
- Это разве руки пианиста - это руки танкиста... Один палец две клавиши нажимает... - это он кокетничает слегка - играет хорошо, чисто... а поёт! У него же настоящий оперный голос, баритон очень красивый, сочный. Когда он учился в Московской консерватории по классу композиции у Бориса Шехтера и Николая Мясковского, его сманивали на вокальный факультет - предлагали певцом стать (он в ранней молодости в Кукийское музыкальное училище в Тбилиси поступил по классу вокала!) – так поёт, такие обертона, что стёкла в окнах резонируют... и песня хорошая. Мелодия, как всегда простая и доступная, и правда в его фразе музыкальной, и естественность, и стихи хорошие...
- А зачем вам это, Вано Ильич?
Он хмурится:
- Не думал, что ты такие вопросы задавать будешь! Люди просят, понимаешь? Работать надо. Люди просят — помогать надо... Знаешь, почему мои песни поют? Потому что я знаю, о чём люди думают, что хотят... я поэтому коммунист и Народный артист... Я самый настоящий народный... вот смотри... Ленинскую премию получила певица, мои песни поёт! Она получила, а я нет (в его голосе обида и горечь – совсем по-детски)... а кто премии выдаёт...
- Вано Ильич, так вы же сами в этом комитете по Ленинским премиям!
- Нет. Не путай... пожалуйста... не везде Вано!..
Я слышу в его рассуждениях что-то очень знакомое... Б-же! Это же мама моя объясняет мне суть происходящего: "Идея-то хороша, а люди её, к сожалению, искажают, уродуют!"
- Почему ты один приехал? - хмурится Вано. - Больше без жены не приезжай! Семья - это счастье...
- Хорошо...
- Она должна знать, что мы пишем... народ должен знать... - я не возражаю. Вано молчит. – Б-г не дал мне сына... если бы у меня такой, как ты был... - у него на глазах слёзы...
Писать о близком человеке всегда непередаваемо тяжело, но это суть писательского ремесла: раскрывать душу, прежде всего, свою. Это, наверное, о творческих людях: "на миру и смерть красна"…
В один из вечеров обязательная встреча совпала с трансляцией хоккейного матча на первенство мира. У наших игра не шла. Они проигрывали... Вано смотрел телевизор, когда я пришёл...
- Сегодня работать не будем! Не могу! Ты посмотри, как они играют! Халтура! Если бы мы так писали, разве бы нас народ понял? - он расстроен до такой степени, что приходится вмешиваться Наталье Павловне:
- Вань, если ты не перестанешь нервничать, я этот е...ный телевизор на ...й выключу! – она любит выражаться по-народному, крепко и просто...
- Нет. Досмотрю этот позор... обязательно...
Матч кончается за полночь. Вано расстроен. Он долго молчит. Мы сидим в столовой за вечно накрытым столом огромного размера... Вано встаёт, молча уходит в кабинет и возвращается с толстой "общей" тетрадкой... раскрывает её и замедленно, выговаривая каждое слово, несуетно читает по-грузински...
- Я тебе сейчас переведу... это стихи мои... я ещё в Тбилиси писал. На втором курсе... и сонеты у меня есть... знаешь... ну, это потом... — он начинает переводить, будто читает заранее приготовленный подстрочник... некую легенду гор, другой жизни, может быть, другой планеты... И мы забываем обо всём — потому что это не баловство любителя - это стихи! И становится ясно, откуда у него придирчивость к каждому слову и слогу - он и себе спуску не даёт, и чувство языка его не с неба упало - это годы труда! - Мы с тобой сделаем книжку... я уже звонил в издательство... московское… хорошее… добро получил... теперь надо книгу делать... будешь переводить... я им сказал... что ты переводить будешь… - он сразу всё определяет на практические рельсы…
Неожиданностью своих решений не раз ставит в тупик.
"Почему я? Разве у него нет лучших переводчиков?" Но оспаривать его решения не всегда приемлемо — порой опасно. Сердится он темпераментно. Иногда зло. Не терпит возражений — может, это от высокого кресла, в котором сидит...
Он сосредоточен, кажется, несколько отключился. Разговор идёт сам по себе. Но он всегда присутствует внутри его, и всё равно им руководит. Он прирождённый лидер и, конечно, "продукт эпохи", как пишут журналисты, — он не мог быть другим! Но… его деликатность, природная крестьянская хватка и понимание жизни дают ему возможность участвовать в диалоге, как бы с двух сторон одновременно. Он умеет "вычислить" интерес собеседника, и никогда не давит его своим авторитетом и весом…
Пример? Его разговор с Владимиром Заком. Я писал об этом замечательном музыканте, учёном, моём педагоге и друге…
Звонок Мурадели застал его дома... Разговор был запоминающийся. Не дословно, но близко к оригиналу воспроизвожу, беру на себя такую смелость, поскольку очень хорошо знаю и одного, и другого.
- Дорогой Владимир Ильич, не удивляйтесь, это с вами говорит председатель московского Союза композиторов Вано Ильич Мурадели...
- Да... Вано Ильич... я удивлен, но внимательно вас слушаю... – отвечает Зак.
- Я приглашаю вас к себе на работу, в московский Союз... в качестве музыкального критика...
- Но... Вано Ильич... я... я в детской музыкальной школе работаю... а критики... критики должны быть зубастыми...
- Дарагой! Паслушай... ты напрасно са мной споришь... я очень сильный, я гиревик, панимаешь, аба мне даже писал журнал "Здаровье", у нас адин такой в Союзе кампазитарав, мы с табой в разных весовых категориях... а то, что в детской музыкальной школе работаешь - очень харашо... значит, детей любишь, значит, у тебя душа нежная, а мне нужны нежные критики... панимаешь?!. — и вопрос был решен...
Талантливейший музыкант был поднят на то место, которое больше соответствовало его возможностям. Ведь в ДМШ он оказался волей судьбы, спасся там от власти в страшном 1951 году… А какой был не страшный?..
Я спорю с Вано Ильичём из-за слова, строчки. Он обижается, когда я упрямлюсь, а он переубедить не в силах, и вот чувствую, что ещё чуть… и поссоримся… отступаю… как он радуется! Да Б-г с ним, с этим словом, сберегу до другого раза, в другую строфу вставлю… "Дружба и братство/ Дороже богатства…" да уж, конечно, дружба с самим Мурадели… в этом разливе мелодий, в этой не мерянной глубине чувства, куда тебя приглашают жить не ради праздности и ветреного транжирства… Его фантазия по-детски непостижима, его планы реальны и грандиозны
Действительно... давайте процитируем самого Вано Мурадели, книгу "Из моей жизни"
"В 1913 году (Вано родился в 1908) в день окончания гимназии, мой старший брат Гиго пригласил к нам домой своих товарищей по учёбе. За дружеским столом Гиго предложил им послушать "Серенаду Дон-Жуана" Чайковского".
- И знаете, кто исполнит Серенаду? — обратился он к друзьям. — Наш Ванечка.
Друзья удивлённо переглянулись. Ведь все знали, что младшему брату всего лишь пять лет. А Гиго продолжал:
- Хотя Ванечка говорит только по-грузински, он будет петь "Серенаду" на русском языке. И если в его русском произношении не всегда будет соблюдена точность, пусть дорогие слушатели будут снисходительны к юному певцу.
Гиго взял мандолину. Он превосходно играл на ней, хотя и по слуху. Когда дебют маленького певца закончился, один из гостей спросил его:
- Слушай, кем бы ты хотел стать, когда вырастешь?
- А как называется тот человек, который придумал эту песню?
- Композитор.
- Вот я и хочу быть композитором.
Все рассмеялись.
Этот эпизод, героем которого, как вы уже догадались, был я, не раз рассказывала мне моя мать".
Выкраивая крохи времени на творчество, не отдыхая, а, посвящая отпуск работе, он всё время возвращался к опере… Он мечтал завершить трилогию… может быть, эта мечта не сразу пришла к нему, а в последние годы она стала буквально всепоглощающей…
"В 1940 году я задумал написать оперу "Чрезвычайный комиссар" (Либретто Г.Мдивани). Первая картина была сочинена в том же году, она передавалась по радио", - это пишет сам Вано Мурадели в своей книге. А дальше — война, Ансамбль Военно-Морского Флота, демобилизация в сорок четвёртом, Вторая симфония… в сорок шестом опера была завершена, в сорок седьмом представлена публике в Большом театре под названием "Великая дружба". Что было дальше, читатель знает… Постановление ЦК где громили писателей и самых именитых композиторов Шостаковича, Прокофьева и Мурадели, его именно за оперу "Великая дружба"… обвинили в формализме! Они были великими музыковедами — вожди пролетариата! Для того чтобы стать ими потребовалась безграничная власть и отсутствие совести… А дальше… Покаяние композитора не спасло бы его (все каялись — куда денешься), его спас талант, крестьянская сметка, интуиция — он написал "Москва-Пекин", тогда ещё в самом разгаре была игра в великую дружбу с Китаем, написал и попал в десятку - песня понравилась вождю…
Я не биограф Мурадели, рассказываю сейчас об общеизвестном, чтобы было понятно малоизвестное, чему был свидетелем, и неизвестное вовсе, о чём знали только он и я.
В начале пятидесятых главный дирижёр Большого театра Самуил Абрамович Самосуд завёл с Мурадели разговор об ещё одной опере… Она писалась долго, в основном из-за трудностей с либретто… создавалась с перерывами и откладываниями и готова была только в 1960-м, а на сцене Большого появилась в 1964 году. Опера "Октябрь" по хронологии событий шла впереди "Великой дружбы"… Теперь, после двух таких огромных полотен, Мурадели почувствовал, что ему необходимо третье, в котором будет жизнь страны в сороковые, потом Великая Отечественная война, Победа… Он стал искать соавторов, чтобы писать либретто...
Эта ниточка тянулась от мечты пятилетнего мальчика и привела к королю жанров — опере! Он считал, что имеет право гордиться своим творчеством, что Народ признал его, но сам, в глубине души, как я могу судить по его многочисленным высказываниям, больше всего гордился своими операми, хотя достижения его значительны во всех жанрах…
Вано стал искать либреттиста соавтора, потому что не мог не принимать участия в основном, что он обязан был сделать, как композитор, — завершить трилогию. Он обращался ко многим своим соавторам-поэтам, к драматургам… Очевидно, в этот момент появилась новая кандидатура — не могу достоверно изложить ход его рассуждений, могу только предположить: молодой поэт, стихи его мне нравятся, я на них уже сочинял, я его вдохновлю, помогу с сюжетными ходами… что-то вроде этого…
У Вано была замечательная способность доступно и просто излагать свои мысли, даже самые сложные творческие замыслы, он был нетерпелив, но упорен и, видимо, чувствовал, что-то, что заставляло его спешить…
- Хочу завершить трилогию… — сообщил он мне. — Понимаешь, провести человека через все трудности и вывести в космос, — он восхищался космонавтами, космическими идеями… недаром написал такие всенародные песни с поэтом Евгением Долматовским: "Я - Земля", "И на Марсе будут яблони цвести"… Ну, кто их не знал и не пел!? Да, это были настоящие "автобусные песни" по крылатому замечанию Исаака Дунаевского… Я молчал, слушая рассуждения Вано, и нисколько не принимая это на свой счёт… - Почему молчишь? - удивился Вано. - Не хочешь?
- Я??? - моему удивлению не было предела.
- Слушай! Работать надо. Понимаешь, работать надо… Это будет опера о космонавтах… мы её назовём "Космонавты"… А концовка такая будет… они перед полётом приходят на Красную площадь… такая традиция у космонавтов, понимаешь?..
Опускаю все собственные переживания. Не хочу высказывать и своё отношение к операм Вано Мурадели. Это когда-нибудь потом… речь совсем о другом… Вано мог заставить работать любого — не насилием, а увлечь и повести за собой. Зажигательный его темперамент и неудержимая фантазия подгоняли и заряжали энергией: с ним работать — не заскучаешь, не поленишься… Он уже буйно крупными мазками рисует картины, требует записывать идеи и эпизоды, он просит сценарный план… изо дня в день… но получается… месяц за месяцем… и…
Но я не хочу писать оперу о космонавтах! Мне это не по душе… Б-г с ней, с постановкой в Большом театре!.. Хотя лестно, конечно!.. Но я просто не готов писать оперное либретто. Не умею. Боюсь браться даже… страшные сомнения внутри, и, наконец, — объяснение… довольно бурное…
- Вано Ильич, ну, зачем я вам нужен?
- Это как понимать? - Вано начинает закипать, ведь разговор об этой идее идёт уже не один месяц! — Работать надо…
- Я не писал никогда оперных либретто… я вам только всё напорчу…
- Слушай! Ты что! — он уже почти в гневе. — Работать надо! При чём тут не умею, не писал…
- Давайте хоть кого-нибудь на помощь позовём!.. - упрямлюсь я.
- Какую помощь? Что ты говоришь!.. - Вано уже не на шутку рассержен.
- У вас столько соавторов… Винников, Крахт, Мдивани… - я уже боюсь возражать, но не сдаюсь…
- Знаешь, что я тебе скажу, — он сердится, наклоняется близко-близко ко мне и произносит заговорщицким голосом: - Ты мне поэтический максимум, а я тебе прожиточный минимум! Понял? Поэтический максимум!.. — Вано возбуждён и обижен… — Мой пирог на три части не делится. Работать надо… — добавляет он сухо.
Он не успел. Готовый сценарный план остался у меня в папке. Я ждал его к себе в гости в подмосковный посёлок, где снимал на лето пол-избы у деда Дениса, который каждое утро, уже успев принять, выходил на берег Биссерова озера, плескавшегося тут же у забора, и кричал неизвестно зачем и для кого: "Меня Сталин сюда поставил озеро охранять! ...мать!" …Всё как-то перепуталось… почему, действительно, из кровавого сталинского месива выбились ростки величайших достижений и открытий космонавтики, почему именно о космонавтах эта опера… и этот сторож, напоминающий о былом или тоскующий по нему… ему нужна эта опера, эта музыка?… он же — народ, о котором так печётся композитор…
Вано просил не беспокоиться и не создавать уюта. Моя мама была в ужасе, как можно принимать такого человека в таком загаженном скотом дворе, Вано возражал мне по телефону, что вырос в крестьянской семье, в деревне, и ещё не забыл, как держат вилы в руках… Мы договорились, что после дома творчества на Рижском взморье, куда он выбрался отдохнуть в кои веки, они заедут с Натальей Павловной на несколько дней прямо к нам в Биссерово - расставить точки в готовом сценарном плане и…
8 августа я позвонил в Москву, и вернувшийся Вано сказал, что его приезд откладывается — надо слетать в Сибирь, очень просили… секция "Военно-патриотической песни"… "На недельку, дорогой! И сразу к тебе. Не надо встречать. План дороги есть. Машина есть. Корзину еды наберу — жди!"
Я ждал. 14 августа вечером сидел у воды и слушал по "Спидоле" "Голос Америки": "Сегодня ночью в городе Томске скончался знаменитый…" Моё сердце сжалось в предчувствии беды… оно так и не распустилось до сих пор…
Когда он умер, в Малом зале Дома композиторов поперёк лица Вано в галерее портретов знаменитых композиторов кто-то написал матерный неприличный эпитет… видно, наконец, набрался смелости… Вано был всесилен… его многие не любили... боялись...
Один мой друг, композитор, сказал мне вскоре после его кончины: "Я всегда не любил его… а теперь вспоминаю — он мне столько добра сделал…"
Его любимым произведением были "Горийские песни" на народные тексты и стихи Иоанисиани, Исаакяна, Овнатяна, Туманяна, Шираза… Говорят, весь тираж этого сборника в 1948 году сожгли в каминах дома композиторов в Рузе… Только в конце шестидесятых они возродились в замечательном исполнении Сергея Яковенко… Когда Вано умер, на его сердце врачи нашли огромный рубец от перенесенного инфаркта, как они установили, примерно, сорок восьмого года, и отметили, что такую боль мог скрыть только могучий человек (никто и не подозревал об этой его болезни) — это была плата за перенесенные несправедливые унижения, он из неграмотной крестьянской семьи поднялся до вершин власти, боготворил эту власть и ненавидел её представителей: "Нам, малым народам, надо крепко друг за друга держаться, не то они (он поднимал палец вверх) нас сожрут! — так говорил он мне. — А меня скоро разоблачат: посмотри, у меня в штате одни евреи работают. Одна не еврейка, так и та Флора Арамовна!". Когда он умер, со мной перестали здороваться многие из тех, кто подобострастно уверял в дружбе и публично это демонстрировал. Когда он умер, через месяц перестали исполнять его песни по радио и телевидению, но они до сих пор не забыты людьми - значит, он был прав. Когда он умер, создали "Всесоюзную комиссию по творческому наследию Вано Мурадели", и меня включили в её состав, но она ни разу не собралась... Когда он умер, обозначилось совершенно очевидно его высокое место в ряду выдающихся талантов, его современников… и долго пустовал его кабинет, по-моему, две зимы - замены не было… Когда он умер, были сытные поминки в его гостеприимном доме - за тем огромным столом, где он обычно сам переписывал свои клавиры, выводя ноты своим каллиграфическим почерком, и невозможно было понять напечатано это или написано обычным пером, которое он макает в бутылочку с тушью, а перед тем каждый раз вытирает огромной, белоснежной, лежащей на этом же столе простыней.
Когда он умер, я так ничего и не взял себе на память, как предлагала Наталья Павловна, только пошёл в его кабинет, сел на его стул у рояля с открытой клавиатурой и долго сидел. На пюпитре стояли нотные листы с не разгадываемыми намётками мелодии, а на крышке две фотографии: слева в серебряной рамке портрет его мамы, справа - в обычной - снимок двух моих дочек.
Когда он умер, осталась непреходящая за столько лет(!) тяжесть утраты… И чувство обязанности рассказать о нём правду. Что и делаю… в очередной раз.
Михаил САДОВСКИЙ

Улыбнитесь!
ДЕЛО В ШЛЯПЕ
Пародийный пересказ

Ефрем Гордон – старейшина иммигрантского литературного цеха. Пережил НЭП, индустриализацию, коллективизацию, войну, голод и эпидемии, стройки коммунизма и сам коммунизм, что сделало его неисправимым оптимистом. От всех болезней лечится смехотерапией. И другим советует. Печатался в «Крокодиле», «Литературной газете», «Литературной России» и толстых журналах. Готовит к изданию шестую свою книгу. В Америке с 1991 года.

Эдуард Тополь
«Мой французский роман»

«EvM» №14(334) 22 апреля 2005 года.